«За каждого душа болит»: военная медсестра о работе с пациентами на Донбассе

«За каждого душа болит»: военная медсестра о работе с пациентами на Донбассе
«За каждого душа болит»: военная медсестра о работе с пациентами на Донбассе
19 сентября, 19:17Общество
Екатерина — операционно-медицинская сестра из Приморья, работает в сводном медотряде ВДВ в зоне СВО. Она рассказала, сложно ли женщине в военной организации,  чем служба на Донбассе отличается от Сирии и какого, порой самого странного поведения  ждут от пациентов, которых кладут на операционный стол.

— Сколько вы жили в Приморье?

— Более десяти лет. Практически каждые выходные бывала во Владивостоке, люблю его. У нас же принято считать, что Владик — это такой «наш Лос-Анджелес». Сама в Лос Анджелесе не была, конечно, но по картинкам и правда похоже. Он прекрасен в сумеречное время, когда включается иллюминация, подсветка мостов. Вообще очень люблю море, вот чего сейчас точно не хватает, так это его. В Приморье очень много заливов, которые летом хорошо прогреваются, купание получается не хуже, чем на любом курорте.

Зимой много катались на лыжах, сноубордах. В крае вообще много туристических баз, часто собирались компанией и ходили в горы, на Пидан, например, очень красивое место.

— Почему уехали из Приморья?

— Перевод в центр России был связан, скорее, с дальнейшим обучением ребенка, дочка хотела поступать в вуз в Питере или в Москве. Так что пришлось переводиться по службе ближе к центру России. Дочь не разделяет мою тягу к медицине, к сожалению. Она — гуманитарий, есть склонность к изучению иностранных языков. Иногда думаешь, где лучше — во Владивостоке или Питере? Трудно сказать, везде свои плюсы и места очень разные, все-таки мы живем в большой стране. Владивосток более солнечный, там море, а в Питере, например, белые ночи.

— Сложно женщине работать в военной организации, где всем командуют мужчины?

— Нет, не сложно, это вообще-то нормально, что кто-то командует, как без этого управлять. К этому как раз привыкаешь быстро. Ну, а то, что командуют одни мужчины, ну так это же армия. Но помимо того, что мы военнослужащие, мы же еще и врачи, так что отношение не только как к подчиненным, но и как к коллегам, поэтому к нам прислушиваются, с нами считаются. Мы ни в чем тут не ущемлены.

— Расскажите, что это за мужчины, с которыми вы работаете?

— Настоящие. Всегда поддержка и помощь в любых аспектах: в работе, в чем-то жизненном — благоустройство быта, в палатке что-то нужно. Все откладывают свои дела и говорят: «Да-да, конечно, все решим» или «Подожди немного, сейчас мы все сделаем». Одним словом, нет у нас проблем с нашими мужчинами в отряде.

Вообще люди здесь интересные, конечно. У каждой из сестер свой опыт, многие уже прошли военные конфликты, любую спроси, она такую историю расскажет — кино снимать можно. Ну и потом, здесь же особые условия, люди в таких командировках проявляют себя по-другому, чем в ППД (в пункте постоянной дислокации, место, где медики работают в мирное время — прим. ред.). Так что обстановка все главные качества человека просвечивает, как лакмус, сразу виден весь ты, какой есть, истинный, настоящий. И конечно, менее опытным тут в совете или помощи никто отказывать не станет.

— Ваша семья волновалась, когда вы сюда поехали?

— У меня семья — дочь и мама, сейчас они вместе, ждут меня. Ну, если честно, я немного не досказала про сроки и про то, как здесь… в общем, сглаживала, чтобы не переживали. У

нас есть возможность созваниваться. На вопрос «Как дела?» ответ всегда «Все хорошо, все хорошо».

«Пока у нас еще никто на столе не ушел»

Когда Екатерина переходит от воспоминаний о Владивостоке и семье к работе, она заметно меняется. Становится сосредоточенной, собранной, в интонациях теперь меньше мягкого женского, зато в речи бросается в глаза точность формулировок, в ней теперь меньше эмоций и больше наблюдений. Милая женщина и мама сразу становится военнослужащим врачом, впрочем, когда речь заходит о главном — человеческих страданиях, женщина как бы возвращается, но на ней по-прежнему погоны военно-медицинской службы.

— Это первая ваша военная командировка?

— Нет, вторая. До этого была в Сирии. Но там я оказалась не с самого начала и когда приехала, там было уже как бы полумирное время. Так что там было намного спокойней, проще. А здесь прямо работа-работа. Напряженная, требует внимания стопроцентного, полной концентрации.

— Все время смотреть на кровь, на внутренности — как вы потом с себя это сбрасываете?

— Мы врачи, мы этому учились. И с этим и в пункте постоянной дислокации сталкивались, так что… Меньше всего обращаешь внимание на кровь. А вот люди, которые оказываются на операционном столе. Их истории, травмы — вот это запоминается. Помню хорошо одного парня, ампутация ноги. Сама травма очень тяжелая — он понимал, с какими трудностями потом столкнется, но бодрился, боролся с тяжелыми эмоциями. Когда его клали на операционный стол, он пел «Катюшу», не знаю почему именно эту песню, да и сам он не знал, уверена. Просто такой способ противостоять апатии. Меня это проняло, конечно.

Помню, поначалу было у него страх, конечно, что «это все, все пропало». Мы его подбадривали, что есть современные протезы, жизнь не кончилась, надо только ее изменить под себя и новые условия. В целом, помогло. Конечно, потом будет протез, должно быть все хорошо. На это просто нужны время и большая работа психологов. Вот такие вещи, конечно, все равно через себя пропускаешь, невольно представляешь, как бы ты себя вел на их месте. А они совсем молодые, моложе меня.

Но главное, тьфу-тьфу-тьфу, не знаю, по чему стучать… В истории отряда пока нет случаев, чтобы человек у нас ушел на операционном столе

— Как вы думаете, у женщин-медработников сочувствия больше, чем у мужчин? Как вообще насчет известного цинизма докторов?

— Да это просто более заметно — те же слезы, например. Мужчины переживают и сострадают не меньше, но им даже сложнее, потому что все это они держат в себе. Цинизм в профессии включается в момент работы за операционным столом. Ум должен быть холодным, должна быть решимость. А потом ты выходишь оттуда — за каждого душа болит.

— Какие ранения встречаются наиболее часто?

— Да все возможные. Огнестрелы, минно-взрывные, травматические ампутации — это когда подрываются.

Еще запомнился один парень, тяжелый, мы тогда еще стояли в одном из приграничных регионов, и всех, кого у нас прооперировали потом отправляли в областную больницу. Мы потом его отслеживали интересовались, как он поправляется. Вот он запомнился тем, как только отошел от наркоза, сразу начал: «Вот, сейчас я быстренько выздоровею и опять поеду к нашим туда». А у него множественные ранения, сложная лапаротомия (разрезание тела в области живота для доступа к органам — прим. ред.), удаление селезенки. Над ним работали три хирурга. Были, скажем так, сомнительные моменты, но доктора справились. Думаю, у него длительная реабилитация потом была, тяжелое состояние все-таки. И он в таком положении сразу после операции вот это все: «У меня там парни остались, пацаны мои, мне обратно»….

— А мирные жители к вам поступают?

— Да, вот вчера например, рыбака привезли. Рыбачил, получил огнестрел. Странная история, конечно, говорит «шальная пуля», в голеностоп попало. Обстоятельств не знаем, поступил поздно вечером. Длительная реабилитация будет — перелом, подпортила пуля ему жизнь, одним словом.

Нашли опечатку в тексте? Выделите её и нажмите ctrl+enter